Пока серьезные и эрудированные люди продолжали множить комментарии в предыдущем посте, защищая и оспаривая ...измы, мадемуазель в очередной раз отправилась солнечный Далянь. Помимо прочих дел, вдоволь нагулялась по музеям современного китайского искусства, и даже привезла несколько экспонатов в коллекцию.
Итак, дамы и господа, (особенно дамы) представляю вашему вниманию:

классицизм                                 сентиментализм                         модерн
    

абстракционизм                    и, наконец, поп-арт ("Еще мартини, детка?")
  

Теперь ничего не остается, как нести (носить) искусство в массы:)

"Лишь не обладающие памятью уверены в своей оригинальности" (Габриэль Шанель)

Понимаешь, всё украдено, написано, придумано, сыграно, нарисовано, сфотографировано, снято, надето, показано, сказано, сделано…
Ами играет мне забавы ради штук 50 мелодий, построенных на одном и том же аккорде. Переход от U2 "One" к "Ой, йо" Чайфа почти незаметен – как от любви к ненависти, в прямом смысле. Они что, все тырят друг у друга аккорды? – Нет. Просто вариантов в принципе мало. Все используют одно и тоже, пытаясь сделать разное.
Когда-то у кого-то в жж видела игрушку – генеалогическое дерево музыкальных стилей с примерами (нажимаешь – играет), так вот начинается всё там очень ясно: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова… А к концу просто сгустившаяся тьма, жужжащий улей направлений, различающихся, на мой непристрастный взгляд, легким оттенком своего тэц-тэц-тэц, как одна пчелка от другой. Представляю себе какого-нибудь глушенного критика, произносящего нараспев: «совершенно новое слово в клубнАй музыке, нью-электро-минимал-гипер-техно-хаус».

Продавщица захолустного магазина безаппеляционно заявляет кому-то: вы что, клёши – уже давно не модно! А тем временем в модном бутике висит новая коллекция весна-лето 2009… и вот они, родимые. Уже давно модно. Атака клоунов.
Цикличность, тенденции, цитирование… Да, плагиат нынче модно называть цитированием.
Модные дизайнеры крутят шарманку: давайте вспомним 80-е, лосины и летучую мышь, а теперь поиграем в 60-е, пуговицы покруглее да покрупнее, а теперь мы снова дети цветов, и снова достанем с антресолей клёёёши…
Другие проповедуют «конструктор олигофрена». Вам на полном серьезе посоветуют надевать в этом сезоне классический твидовый жакет, скажем, с красными латексными шортами-трусами и ботфортами на платформе, или скомбинировать барочный кружевной корсет с брюками-галифе и солдатскими ботинками. А что? Свежо! Подобные сочетания, созерцание которых вызывает у меня лично такой же физиологический рефлекс, как сельдь под взбитыми сливками, нынче модно называть эклектикой.
Но всех ужаснее те кутюрье, которые пытаются изобрести новое вообще. Амбициозные, гм. Одежда урбанистического будущего человечества. Скорее это можно назвать «о, апокалипсис, настань». Я иногда смотрю и гадаю, ну что вот этого творца вдохновило на создание очередной женской коллекции? Мешок картошки? Обкакавшийся бомж? Ядерный взрыв? И главное, не, ну они что, серьезно считают, что это кому-нибудь нужно? А эти нечеловеческие силуэты? Эти люди что, женщину никогда не видели? Особенно японские дизайнеры. Мсье Кристиан Диор, я умоляю, спуститесь с небес и расскажите им, где у женщины талия!

Шокирующе, эпатажно, скандально... Скучно.
Я не люблю то современное искусство и ту литературу, что основаны на принципе «чем гаже, тем лучше». Я не буду перечислять авторов, я довольно этого дерьма напробовалась в юности –  мне хотелось приобщиться к субкультуре, познать крутизну сладких будней наркоманов и фриков. Но всякий раз после очередной порции трэша, открывая любимых Лоуренса, Уайльда, Моэма, Фаулза или Павича, я не могла надышаться ими, не могла не ощущать, насколько, по сравнению с настоящими художниками слова, мелки эти модные трэшевики, со своими кислотными угарами и извращенной еблей. Убери за скобки кислотный угар и еблю – что останется? Сиротские фразки, убогие описания. Где гипнотизирующая магия слов, где децибелы эмоций, вмещенные в цепочки простых букв, где юмор, где та пронзительная красота, от которой испытываешь интеллектуальный оргазм?
И хотя многих моих любимых авторов называют постмодернистами, я не люблю постмодерн. С него вся эта дрянь и началась. Я обожаю модерн. Вот ту стремительную эпоху, которая звалась по-разному – французский ар-нуво, венский сецессион, русский модерн – всплеск, извив, удар хлыста… Прекрасная эпоха, быстро расцветшая и исчезнувшая, всего каких-то 20 с небольшим лет, но сколько действительно прекрасного... А дальше – сплошной унылый бесконечный беспросветный постмодерн, все отрицающий, издевающийся и… бессильный. Постмодерн придумали импотенты, не иначе.
Разрушили эстетические табу? Стерли границы между элитарным и массовым искусством? Спасибо, вашу мать. Поглумились над теми, кто, в отличие от них, модных бездарностей, всю жизнь занимавшихся самопиаром, типа Энди Уорхолла (я никого не шокирую?), не манипулировал эпатажем, но действительно, каждый в свое время, вызывал в обществе моральный шок своей настоящестью, искренностью, силой, мощью, энергетикой? Если слабо так, нефиг прикрываться постмодерном. Один придурок вот пририсовал усы Моне Лизе. Намного современней стало. Свежо!

Неа, постмодерн не принес никаких откровений. Иронически переосмыслить прошлое?
Это лишь вечная мировая практика отказа от «старого», когда, насмехаясь над укладом отцов, новое поколение пытается создать свое – крутое, современное, экстравагантное, революционное… Но шутка в том, что чем революционней это самое новое, тем быстрее оно устаревает, и тем больше насмешек вызывает у последующего поколения.
На мой взгляд, нет ничего более устаревшего сейчас, чем постмодернизм с его страхом и бессилием создавать, с подростково-прыщавым культом эксцентризма, скандала, провокации… Ведь обывателя, то есть зрителя, то есть нас, всё труднее уже чем-то «пронять» –  нам уже сто раз показывали крупным планом и гениталии, и расчлененку, и дефекацию, и орал, и анал, и рвоту, и передозировку, и остальное прекрасное, и те «художники», что эксплуатируют подобные сюжеты, как они, честное слово, уже достали.
Уныл и убог трэш, и искусство, построенное на одном только эпатаже. Я его даже не ненавижу – презираю. Все подобное «искусство» сродни пририсовыванию усов Моне Лизе, бессмысленное и ничтожное.

Я готова дискутировать на эту тему:)

Ты не представляешь, как скучны эти их чистенькие красивые платьица, эти кружавчики и ленты, эти парикмахерские с сотней флакончиков и дурацкими фенами, и папильотками, как скучны их кухоньки с посудкой и пластмассовыми овощами, как скучны их колясочки, эти пупсы, бутылочки и ворох малюсенькой одежды, и эти неустанные переодевания... Ты не представляешь, как скучны эти их женские игры.
У меня на уме одни лишь пираты, сокровища, карты, бинокли, шпаги, дуэли, приключения... Жюль Верн, Марк Твен, Александр Дюма – это всё они. И пока маленькие женщины укладывают кукол спать, я сижу на дереве и высматриваю на горизонте шхуну с веселым Роджером. У меня футболка в бело-синюю полосочку (тельняшка, разумеется!), шорты с перочинным ножиком в кармане, зеленые коленки и сползшие гольфы. С «дружище боцманом» мы полдня роем яму посреди детсадовского места выгула. Все идет отлично, и вот-вот уже лопата должна стукнуться о крышку сундука, и, судя по карте, на этот раз ошибки быть не должно, но… воспитательница, дьявол, оказывается как всегда некстати. Толпа любопытных кружком. Два чумазых взмыленных чертенка, ссадины и грязь под ногтями. Мы молчим о сокровищах. Нет, скорее так: мы «держим язы за зубами». Мне достается больше. Ибо… «посмотри на себя – ты же девочка».
Женственность… Кто скажет сейчас, что мне не хватает женственности? Разве что мой папа – он еще помнит пиратов (эге, ведь он сам их и начал!), он говорит, что моим движениям не достает маминой плавности. Но это папа. Всех остальных мужчин мне удается водить за нос, смотреть дымчато, дышать духами и туманами, медленно снимать перчатку, держать ритм на шпильках, носить зонтик от солнца, играть веером, падать в обморок, и т.д.  Есть еще ты, которому как раз и досталась девчонка-сорванец, но ты уж прости, ты не все остальные мужчины.
Я помню одну картинку в папиных альбомах, что так нравилась мне в детстве – стройная девушка в охотничьем костюме, прищурив глаз, стреляет из лука в небо, в какую-то неведомую, невидимую птицу. Она была великолепна. Oна была моим идеалом. А еще – принцесса из «Обыкновенного чуда». Именно такой я тогда хотела стать. Именно такой я сейчас… хотела бы остаться.
Мне минуло 13, и я полюбила папильотки и зеркала, кокетство и Франсуазу Саган. Чувственность тонкой сетью-татуировкой легла на мое тело, скруглила, оплавила его контуры. Но даже настоящая любовь не сделала меня настоящей женщиной, в том смысле, который там… у них принят. Моя женственность на поверку поверхностна в этом их смысле.
Дело не в том, что какая-то грубая щетина пробивается, и, о ужас, прощупывается и крепнет член, которым можно будет с энтузиазмом меряться с мужчинами. Нет. Но родить, спуститься на землю, перестать быть юной я не могу. Я не могу этого хотеть, у меня не получается.
И мне там хорошо. Так хорошо. Не спокойствие. Нетерпение. Пылкость. Нежность… Невесомая нежность лебяжье-пуховой перины, в которую ты падаешь. Тающее сливочное масло, в котором ты тонешь. Нежность гибкого гладкого стебля, который тебя обвивает. Моя – скорее последнее.
Принято считать, что мужчины – существа разумные. Грустно, когда разумный мужчина влюбляется в женщину, которая не соответствует его представлениям о женственности. Такое бывает. Бывало. Но ведь не теперь?
А вообще... кто не спрятался, я не виноват.
Дайте платьев, вуалей и боа. И подержите сандалии и лук, пока богиня переоденется. Ах, вы забыли отвернуться?

Мой дорогой, я пишу тебе здесь и там.
С тобой я свободна. Весна и собственная молодость заставляют меня снова и снова убыстрять шаг, я не умею гулять, хотя сейчас имею на это время. Женщины на улицах, даже мои ровесницы, в большинстве своем тяжелы. Нет, не им тяжело, они сами тяжелы. И я не про телосложение, конечно. Что-то из недр земли тянет их вниз, лишает их легкости, и мне сейчас кажется, что я – та самая Ева до первородного греха, до вживления гена тяжести, усталой мудрой тяжести, и мне кажется, будто бы все эти женщины находятся в природе в твердом состоянии, а я – в газообразном, я так странно молекулярно далека от них, будто в венах у меня течет шампанское, вместо густой вязкой крови, будто нет правил…
Любовь и свобода наконец-то сведены, и звучат во мне так, как та музыка, от которой невольно становится горячо в глазах.

Любовь забавная штука, иногда поначалу разум ей сопротивляется, пытается всеми силами откреститься от влечения сердца и плоти. Здравый смысл, что ходит у разума в слугах, рассержено басит: что за глупости, это вообще не наше, никогда прежде мы о таком не помышляли, так что здеся аморе но. Я пью корейское транзитное малиновое вино и рассуждаю о ломке стереотипов внезапной любовью, в которой так странно бывает сделать себе первое признание.
Один мужчина всю жизнь считал… Считал томных длинноволосых брюнеток с бюстами и бедрами, восточных гурий, считал, что знает толк в «настоя-ящих женщинах», но однажды его насмерть сразила сероглазая девушка с короткой стрижкой и мальчишеской фигурой, озорная и белобрысая (не блондинка, а именно нахально и вызывающе белобрысая – такое слово ей ближе) похожая на вокалистку Roxette в юности. И странное дело с мужчиной. Он жалуется, что по прежнему эстетически любит гурий, но его как током бьет колючая сухая красота белобрысой, он сходит с ума от ее мягкого велюрового затылка и торчащих иголочек на макушке, острых выпирающих коленок, девчачьего первого размера и твердых фактурных сосков, трикотажных маек без лифчика и смешных бОксеров прикрывающих гладкие плосковатые загорелые ягодицы.
А скажи прежде – не поверил бы, рассмеялся бы, увольте, такие моли – не моё.
 
Когда-то я влюбилась в странного для себя мужчину, теперь в странный для себя город.
Что нашла я, любящая тепло старинного камня под изнеженной рукой в кружевном манжете, поклоняющаяся европейской архитектуре от готики до модерна, ищущая в ней лицо, душу и «застывшую музыку», боготворящая Париж и восторгающаяся Веной, что могла найти я в этом бетонно-стеклянно-стальном городе стерильных небоскребов пост-постмодерна и печальных андроидов, городе, в котором, казалось, снимались все фантастические фильмы о будущем, в городе, где органично смотрелись бы летательные аппараты и механические псы?
Что меня так прорубило? Одиночество Токио, крайняя степень его интровертности при всей мощи мнимого взаимодействии человека с человеком? Абсолютный комфорт бытия? Романтика футуризма? Сплав высшей пробы Европы с Азией?
Холодный пульсирующий свет неоновых ночей, скоростные лифты, тихая эйфория панорамных баров на последних этажах отелей и клаустрофобия межнебоскребных колодцев, четырехлистники развязок, одинаковые люди в дорогих черных пальто, возвращающиеся из поздних офисов, переливающаяся радугой рекламных огней Гинза, проплывающие мимо в расписных кимоно и высоких замысловатых прическах молодые женщины, прекрасные, как экзотические цветы, одновременно контрастирующие с футуристической реальностью и странным образом делающие ее законченной, концептуально темный, обитый бархатом джазовый бар на Раппонги Хилз, волшебная шкатулка, хранящая слоистые тайны большого города... Острое чувство вожделенной отчужденности каждой молекулы этого мегаполиса и приятной случайности всего происходящего, случайный флирт, случайный дружеский порыв, легкая встреча, легкое прощание. Да, Токио.

В последний вечер, сидя на подоконнике, я получаю свое «лост ин транслэйшн», мне грустно, я скучаю по кому-то, но не могу четко осознать, по кому. В этой стране один случайный человек стал мне чуть менее случайным. Или мне почудилось? Щелкая пультом, набредаю на концерт Шаде, теплый шероховатый голос заполняет эту капсулу на черт-знает-каком этаже, Ами подходит и обнимает меня сзади за плечи, и я понимаю, больше всего я скучаю по нему. Так близко, но почему-то сейчас очень далеко. В городе андроидов так легко потеряться…

Зимой духи – бальзам на душу. Зимой выбираю те, что лечат от зимы, при этом сочетаясь с ней наиприятнейшим образом. Зимой курс на самый восточный восток, а это там, где хитрые молекулы имитируют рассыпанные под горячим солнцем пряности, палочки корицы и стручки ванили, мед, темный шоколад, засахаренные лимонные корки, вишневое варенье с косточкой, коньяк, табак, сосновую смолу, свежие древесные стружки и сухое полено, можно с дымком.
Три любимых аромата зимы – черная Коко, Шалимар и Обсешн. Восток имеется только в концентрации «parfum», по 7,5 мл. Недавно в мой дом явился еще и Опиум, мягко-властно прижал к себе, расцвел на запястьях диким маковым цветом, одурманил, обволок, и под конец убил нежно своей горячей мощной смолисто-сандаловой пульсацией. На улицу надетый всего один раз, он вот уже неделю восседает на воротнике пальто – король. Для меня Опиум нов и эмоционально чист, у меня нет ольфакторной ностальгии при соприкосновении с ним, как у многих женщин постарше. Я, конечно, узнала его –  да-да, что-то витало такое в воздухе 80-х, и вроде как «я вас где-то уже встречала, но не могу вспомнить где», но явной отсылки в прошлое не случилось. Мама душилась шанелевской пятеркой, Мисс Диор и Мистэр де Роша – более мягкими спокойными ароматами более ранних лет.
Нет, парфюмы 90-х – вот там рефлексия и сантименты. Недавно услышала на ком-то Dune, сердце, как пес, завыло и рванулось с поводка за этим терпким печальным пленяющим запахом-призраком. Я когда-то любила… Я когда-то любила Dune и Dolce Vita – красивые яркие диоровские хиты 90-х, один сыгран в миноре, другой в мажоре. Прошлый век. Вернуться? Вернуть? Хочу теперь только в духах, современные диоровские воды уже не те.
И все ж про Опиум...
Ароматы 80-х, эпатажные и монструозные, как мода того времени, концептуальные шедевры на грани гротеска... Панк и глэм-рок, огромные подплечники и кожаные миниюбки, агрессивные начесы и брутальный розово-черный раскрас, латекс и заклепки, лифчики Мадонны от Готье с конусообразными чашками… 80-ые, что ни аромат – то вызов, красавцы Опиум с Пуазоном, Синнабар лаудеровский туда же, и неумолимые, неулыбчивые шипры – Фенди, Эллипс, Knowing или Ралома Пикассо, тревожно-торжественные, как бетховенский лейтмотив судьбы. Нет, «милых и ненавязчивых» нет. Сейчас ароматы 80-х смотрятся очень ретро, чтоб их носить, нужна отвага или непробиваемый интровертный пофигизм. Девочки, взращенные на яблочно-клубничных синтетических отдушках, будут громко морщиться, дамы старшего возраста покрутят пальцем у виска, учуяв шлейф статусной мечты своей лихой постперестроечной молодости – Опиума, и свят, свят… это роскошное ивсенлорановское безумие слишком эпохально, и та, его эпоха в нашей стране была не самой лучшей. Затаив дыханье, восьмилетняя, я разглядывала в первом русскоязычном выпуске маминого журнала «Бурда Моден» неземной красоты рекламный постер к «Опиуму», прекрасная мертвая принцесса Линда Евангелиста лежала, откинув волной назад свои шелковые волосы, в платье из удивительной ткани с хищным v-образным вырезом, ее бледная жемчужная кожа словно светилась изнутри, и эта красота в журнале плохо коррелировала с окружающей действительностью. Разруха, дефициты, очереди, смута. Как там пелось у Наутилуса, «любовь это только лицо на стене, любовь это взгляд с экрана».
Ароматы 90-х уже не так бескомпромиссны и драматичны, но, в отличие от современной безликой вторично-поточно-проточной парфюмерной продукции, каждый из них еще несет в себе какую-то идею, каждый из них претендует быть частью парфюмерной культуры, (а не просто проектом-однодневкой, цель которого – срубить бабла за сезон), каждый из них – личность.
У Диор – Дюн и Дольче Вита, у Живанши – моя любимая Органза и нелюбимый Амариж (настырный насмерть, но, «сука, личность»), ланкомовские Трезор и Поэма (тоже не «мои», но всегда узнаю в массе), Елисейские Поля у Герлен (тоже хм… узнаваемо, но там уже закат Великой Империи наметился), прекрасная Алхимия и забавная Токад у Роша, безупречно элегантный шанелевский Аллюр, порхающие Pleasures от Эсти… Ах да, еще Мюглер со своим Ангелом, тот еще революционер, елки в шоколаде...
Иных уж нет. Сняты с производства почти все парфюмы Лауры Биаджиотти, из которых больше всего нравились Венеция и Сотто Воче, томные, чувственные, глубокие и откровенно сентиментальные (не инфантильной глупой сентиментальностью, а другой – поэтической), созданные в концепции итальянской женственности эпохи Ренессанса, непостижимой, недоступной современным северным женщинам, загрубевшим, обветренным, обмороженным, обросшим струпьями циничного прагматизма и модной, как стразы, стервозности.
Пропали навсегда мои любимые «японцы», классический Ямамото и Огонь Иссея Мияке –  загадочные, притягательные, не имеющие аналогов, искушающие, запоминающиеся на всю жизнь с первого вдоха. Их поклонники напоминают наркоманов в ломке, готовых выкладывать запредельные суммы, лишь бы снова владеть, вдыхать, пахнуть, быть... Я одна из тех, кто не может «соскочить» с Огня, но мне достаточно капли на запястье – только для себя.
Во второй половине 90-х пришла мода на огуречно-арбузно-океаническую свежесть, воцарился Ле пар Кензо вместе с Аква ди Джио и Водой же Иссея, (авторы не кривили душой, называя свои ароматы словом «вода»), и с этих пор слово «свежий» стало синонимом слова «хороший» относительно парфюма, так же как слово «худая» – синонимом слова «красивая» относительно девушки. Ну что ж, этот безумный безумный безумный мир... Что касается меня, нет ничего тяжелее для моих легких, чем вот эта самая водянистая свежесть. Она въедается в мозг, вызывает отек носоглотки и ставит под сомнение свою принадлежность к области парфюмерии в принципе. Зачем продавать запах «свежести» нормальной чистой женщине, я не понимаю.
На рубеже веков под светлым именем Диора родилось Жадорище, смесь химических пластмассовых жасминоподобных цветов и той самой дынно-водянистой свежести, и это произведение, ставшее бестселлером – бессменный лидер моего личного хит-парада парфюмерных кошмаров. Однако, в «своем лице» ему не откажешь, факт.

21, Силиконовый Век. Мир накрыло волной дерьма глобализации, концерны купили старейшие парфюмерные Дома, сама парфюмерия (как и музыка, как и кино, как и…) превратилась из искусства в чистый бизнес. С конвейера ежегодно сходят сотни штамповок, втюхиваемых населению под шарманку «новинка, налетай!», в итоге все пахнут одинаково даже используя разные парф-товары (ароматами это называть не хочется). Ароматы 20-го века, последние из могикан, оставшиеся в свободной продаже, позиционируются «для тех, кому за».
Ланком выпустил пятьдесят видов миракла и двадцать пять - гипноза, один «шедевральнее» другого, Живанши не порадовали ничем, кроме лимиток Органзы (ну я фанатею, понятно), диоровский Addict идейно неплох, но уж больно нууууден, Мисс Диор Шери – форменное издевательство.
Герлен? L'Instant какой-то невнятный, Insolence и вовсе ужасен, я так не играю.
Шанель? Ну, Жак Польж все же старается. Хотя вот попрыгала я в Мадемуазели месяца три и больше не тянется рука к ней. С Шансом они «двое из ларца», как мне кажется, а звание символа тонкой интеллектуальной элегантности, я передам, пожалуй, Аллюру. Чую, не за горами №19 и №5, грежу о линейке Les Exclusifs.
Придворный парфюмер Hermes тоже крут, но, начав детально знакомиться с его творчеством, я понимаю, что он по темпераменту не совсем мне близок. Хотя Келли Калеш и особенно мужская Терр чудо как хороши. Кстати, что касается современных мужских ароматов, ситуация почему-то мне видится не такой удручающей, как с женскими. Но о «мужчинах» как-нибудь буду писать отдельно.
На этом дайджест заканчиваю. Пойду надушусь Опиумом.

Самый непонятный и неблизкий мне тип женщин – те, кому природа недодала всяческого женского: тонкости восприятия, чувственности, легкого нарциссизма (идеально – в равной пропорции с самоиронией), любви к цветам-чулкам-шелкам и сильным благородным мужчинам, но при этом сполна наградила бабским: стадным инстинктом, желчностью, мелочностью и неодолимой тягой к сварам-склокам-сплетням. Это самое безобразное, что может быть –  бабство неженственных женщин.  
Какая кипучая общественная жизнь! Не то, что у такой "кисы", как я. Сидеть на лавочке в базарном коммьюнити, искать повод, чтобы поднять свой презрительно-поджатогубый гвалт: Ой, Дунь, глянь, чо деется! О-о-о, ужас, и откуда, вы, Надежда Петровна, их, таких, берете? Маня, и ты глянь! Ой, а чо за дневничок там ваще? Я припоздала, кого обличаем, над кем глумимся? О-о-о! Че деется!
Вы глубоко альтернативны и независимы в суждениях. Вы божественно искрометны и дьявольски саркастичны. Ух, как вы со мной расправились. Жаль, я так и не увидела.

«Да у вас, милочка, психология содержанки!» – скривит презрительно губы армия феминистски настроенных селф-мэйд вуменов, – «вот из-за таких, как вы…»
Идите с миром, женщины.

27 шипастых темно-красных гигантов принимают холодную ванну, пока меня нет дома – так я уже пятый день пытаюсь отсрочить их гибель. Если какой любовник подарит тебе меньше 27 роз, гони его в шею, шутит Ами, мой цветочный мегаломан.
Кто-то, может, дарил и больше, я уже не помню. Не важно. Но вот вопрос, зачем мне любовник, если у меня такой ты?:)
«Она с ним только из-за денег», – шелестят за спиной в последнее время. Удивительно, ведь эти же самые люди когда-то, когда ситуация была другой, говорили мне, мол, зачем он тебе нужен, у тебя же было столько вариантов.
Услышу в лицо – вмажу по полной.
Я вспоминаю одно из наших первых свиданий. У тебя выпали ключи от дома. Я подняла и протянула тебе. Ты согнул мои пальцы, говоришь, забирай. Потом достал и положил мне на колени портмоне. Забирай тоже. Ты же конченая материалистка. Я опешила. Я испугалась. Я была влюблена. Ты улыбался. Ты шутил. Ты был влюблен. Мы еще много смеялись потом над этим «конченая материалистка». Добрые люди отпечатали тебе меня в подобных эпитетах. Кто такие были эти «добрые люди»? Можно подумать, это их, лично их финансовое положение я ставила… гм… под угрозу.
Однако признаюсь вот в чем.
Да.
Щедрость – качество, без которого я не мыслю мужчину. Щедрость по отношению к своей женщине –  материальная, душевная, эмоциональная, физическая, вся.
Быстро и резко охладить мой интерес к мужчине всегда были способны две вещи: грубость и скупость.
Прижимистый мужчина не красив. Прижимистый мужчина асексуален. Если в деньгах скуп – всегда стыдно за него в момент обнаружения скупости, сама, бывает, краской заливаешься, а он сидит – хоть бы хны. Боже мой, думаешь, бежать, выбраться отсюда и тотчас же бежать. Если в чувствах скуп – грустно, и жаль себя, недоласканную, до слез. Много позже, когда уходишь с горьким сердцем, а он вдруг признается, что любил-не-мог, жаль становится его, сурового этого терминатора, отсчитывающего объятия, слова, поцелуи, комплименты по копейкам, не дай бог больше выдать. Какой смысл экономить на проявлениях любви, когда она, эта любовь, есть? Трусливо. Какой смысл лелеять собственную эфемерную крутизну? Какие, так сказать, бонусы, это дает по жизни?
Но это уже отдельная тема, вернемся к щедрости материальной.
Здесь важно не то, сколько мужчина дает женщине (в абстрактных рублях, порциях мороженного, шубах, попугаях) а то, как много мужчина дает женщине.
Ну, ясно, «депутат» не моргнув купит капризной любовнице брендовые часы или навороченный телефон, особенно если любовница новая или только кандидатка в любовницы. Парень-студент, - не мажор, какие гасятся по клубам на папины деньги, а тот, у кого родители в Анучино каждый рубль сыну на учебу откладывают, и который подрабатывает с первого курса, сначала грузчиком и сторожем, а позже по специальности, (именно эти ребята к выпуску уже делают хорошую карьеру), - будет копить три месяца, отказывая себе в регулярном посещении столовой, новых пластинках и зимних ботинках, но подарит своей девушке на день рождения такие же, как «депутат», часики или мобильник. Он все эти три месяца будет просто представлять ее восхищенное лицо. А «депутат» через три месяца, возможно, не вспомнит лица той своей очередной модельки. Превратится ли, и как скоро, наш «студент» в «депутата»? Это снова отдельная тема.
Мужскую щедрость нельзя путать с желанием купить. «Хочешь, завтра под твоим окном будет стоять новенькая машина? Что тебе нравится, только скажи…» - соблазняет меня старый знакомый, облокотившись о барную стойку и страстно дыша парами алкоголя в лицо. Небедный человек, там вполне может и стоять. Под окном. Старая мужская песня «сколько ты стоишь», ритуальные торги, но вообще, чтоб за женщину маши-и-ину давали – это в наше время редкость, такое сбрехнуть по пьяни лишь можно.
Показушные широкие жесты «до», абсурдное швыряние деньгами – фальшивая щедрость, за которой обычно кроется как раз противоположное. Та самая бытовая прижимистость, дотошная бережливость во всем, «зачем тебе сапоги, ты еще коньки не сносила», - если проект серьезный, как то брак, и резкое «баста!», нежелание платить зря, если проект несерьезный, как то трах. (Зря в таких случаях начинается с момента овладения). Настоящая мужская щедрость – та, что годами не сходит на нет, когда муж балует свою жену не меньше чем в первый месяц знакомства. Растет благосостояние – растут лишь «попугаи», которыми балует.
Ты ничем не швырялся. Дарил розы, много, да, дарил чуть-чуть украшений, чуть-чуть мобильных телефонов, чуть-чуть парфюмов. Потом, позже, дарил столько всего, что и не упомнить. Но это потом.
И ни разу в течение этих трех лет, ни разу ты не позволил мне расплатиться за себя в ресторане или кафе, или в такси, или в магазине (что бы я ни покупала), или взять самой себе билет куда-либо. Даже в самые худшие времена. Когда у тебя не было денег, так и говорил, прямым текстом. И мы ехали на море, просто катались по загородным трассам, гуляли в лесах. Но ни разу при тебе я не достала кошелька из сумки. Ты категорически запрещал.
Насколько это нормально/ненормально, мне трудно судить, потому что все мои мужчины поступали так же, но… Все они были изначально довольно состоятельными людьми, все они были ощутимо старше.
Теперь ты тоже очень неплохо зарабатываешь, и действительно, стал ощутимо старше. И теперь ты, моя любовь, наконец-то понял, почему я так не люблю людей.

Села писать пост «коротко о себе», тут же выяснилось, что моё «о себе» - наглый бутерброд, каждый слой не желает интегрировать и претендует быть главной темой. Но общий обзор, пусть хоть какой бессвязный, вуаля.

Ами говорит, я меняюсь, становлюсь более харАктерной, я верю ему (никому больше нет, кстати), но это он (с заслуженной гордостью) любуется лишь ставшими более четкими контурами. Драматический огонь во мне медленно но верно стихает, оставаясь гореть неопасно в пределах камина, ровно настолько, чтобы отапливать помещение до состояния приятно-жилого. Любая эмоция переживается, потрескивая, за каминной решеткой. Взрослею. Начинаю стыдиться себя прежней, стыдиться, что мне до сих пор что-то там не даёт покоя, что старые болезненные узлы до сих пор не рассосались до амнезийной гладкости. Всё больше делаю вид, даже перед Ами, что скакнувшее вверх качество жизни, стабильность и общий позитив заземлили меня, сняли электрическое напряжение этих лет.  
Временами на меня и правда находит лихой наркоманский дурман мещанского довольства – я чувствую себя женщиной, "у которой есть всё", состояние мимолётное, жутко приятное, появилось вследствие увеличившегося количества свободного времени, фильмов и книг, летних юбок, босоножек и соломенных шляп, вероятно.
А так… Я всё меньше хочу взаимодействия. Я всё антисоциальней.
Всё чаще меня (нет, не то чтобы мучают, посещают) философские вопросы разного калибра, от «почему этот мир так безнадёжно и удручающе попсов?» до «почему все женщины, закачивающие себе в губы силикон, хотят быть похожими на Анжелину Джоли, а получаются похожими друг на друга?» (Это я двух губастых обсоляриенных светских львиц вчера в «Студио-кофе» созерцала).
Размышления сии о бытии мало связаны с моими настоящими (current) отношениями с Ами, с нежно-благодарной моей к нему любовью, а отношения с Ами, в свою очередь, никак не связаны с тем, что кто-то красивый, юный, почти абстрактный, спрашивает смс-ками, когда у меня день рождения, какие цветы я люблю, и какую музыку слушаю (ну хоть десять наименований навскидку!). Мне покалывают сердце эти вопросы, потому что когда-то их задавал Ами, это, кажется, было целую вечность назад, и вопросы те, та влюбленность, та первоначальная тяга, долгий медленный разгон на длинную дистанцию срослись у меня в воспоминаниях с тайными позорными (как мне казалось) приступами боли, параллельно с влюбленностью крепчающей, как будто едкая отрава просочилась с вопросами об оттенке красного любимых роз. Всё деструктивное – в расшифровках пристрастий и неприязней. На самом деле, смешно, сначала не понимаешь причин. Потом доходит. Когда влюбляешься, не избежать, не вывернуться, не закрыться, придётся сжато прожить за любимого человека ещё раз его жизнь, вместе со всем, что там было. Придется взглянуть в глаза своим призракам тоже. Цветы, алкоголь, морской ветер, секс при запотевших стёклах, смех, и оглушающая боль. Пожалуй, я не вынесу больше в жизни этого мучительного процесса настоящего глубокого сближения с кем-то.  
Заповедно-личное, опять же, никак не связано с моей профессиональной деятельностью, с предсказуемым карьерным фиаско в области громоздкого, не интересного мне бизнеса, и чувством потери двух лет на изначально временное и случайное. Занимаясь чуждым, я не сделала ни шагу по направлению к своему. В итоге, уволившись, я нахожусь в той же точке, что и два года назад, растерянная, будто вышедшая из тюрьмы. Тогда я погналась за деньгами, не могла иначе, не то было положение, чтобы думать о каких-то там интересах, кроме финансовых. Сейчас есть возможность не торопиться, есть мысли, готовые, только дай отмашку, стать планами, есть средства, нет уверенности. Я всё решаю одну дилемму, достойную отдельного поста.  
А в остальном…
Летний полуостров Гамова, остров моего томящегося сердца, my own personal Jesus, мне хочется туда снова и навсегда. В другой жизни я буду гладкой мраморной нерпой с гамовского нерпичьего мыса, как та чудесная, которую я почти обняла, плавая там с маской. Даже пара дней у моря (при условии, что это настоящее дикое море, не выхолощенные курорты – шезлонги-зонтики-«пина-колада») разгружают, латают тебя изнутри, возвращают себе. У меня были не пара, а двенадцать дней, и я рыдала, уезжая в город. Правда в этот раз я была, что называется, « в сезон», и мне было печально наблюдать там двуногих тварей на мотоциклах, квадрациклах, бананах, скутерах, и прочих тарахтелках, провались они все, с их салютами и ушлёпским музлом по вечерам. Это всё настолько противоречит духу моих любимых мест и убивает его, но… люди есть люди, они хотят, чтобы тайланд, и пустые головы надо непрерывно заполнять каким-нибудь шумом, они не терпят природной тишины, они её боятся.

Спортивное фехтование, которым начала заниматься несколько месяцев назад, помогает в нелёгком деле шлифовки того самого, драгоценного, великого и ужасного хар-ррактера. Нащупываю в себе выносливость и реакцию, два проклюнувшихся ростка, из которых собираюсь растить баобабы.
В спортивном фехтовании, тысяча чертей, слишком много спорта.
Как, боже мой, да у вас тут потеют? –  удивляется барышня, пришедшая на пробное занятие. Факт, –  улыбаются гостеприимно два молодых тренера. Барышня ретируется после разминки.
Нет, не такова была ваша покорная слуга. Пасовать, раз уж жребий брошен, нельзя. Тушеваться и конфузиться не годится. Желание постепенно овладеть тем искусством, которое, не смотря на спортивную боль, я вижу здесь, сильнее этой самой боли. Встряхиваю онемевшей после тренировки кистью, морщусь на лестнице (выпады, merde), улыбаюсь про себя.
Я этого хотела.

На этой приподнятой ноте бессвязный пост, одинаково утомивший и автора, и, конечно, (если вдруг таковой нашёлся), читателя, заканчиваю.

Надеюсь, прекрасная дама Метусбекхет не будет против того, что я сфлэшмобничала у нее тему.

Женская мода какой эпохи нравится вам больше всего?

Пожалуй, тут будет не совсем одна эпоха – двадцатый век очень быстрый и разный, я бы выхватила из него несколько стоп-кадров с любимыми нарядами.
Почему, вообще, двадцатый? Наверно всё оттого, что в детстве я, вместо того, чтобы играть в принцесс, лазила с мальчишками по заборам, и, как бы ни ублажали мой взор дамские туалеты барокко, рококо, ампир или бель эпох, у меня никогда не возникало желания их примерить. Лично для меня носибельное начинается с того момента, как мадемуазель Шанель ворвалась и поубивала всё то конструктивно_сложное_эстетически_прекрасное, что правило балами до Первой Мировой войны.

Итак, моё:
От, собственно, мадемуазель Шанель с ее маленьким черным платьем и парижского ар-деко 20-х, к бутлегерской Америке 20х-30х: струящиеся, переливчатые как крылья махаонов платья, бахрома, обнаженные спины, длинные жемчужные нити, маленькие затейливые шляпки, ступенчатые волны шелковых волос, открытая шея, Древний Египет, вамп-макияж – весь тот нескромный шик, что видели стены Коттон Клаба и прочих заведений времен расцвета джаза.
( Наглядно и подробно )

Путевки оплачены родителями, дежурные-секьюрити смотрят за порядком, мальчики, не ссорьтесь, девочки, не толкайтесь, и вот этот пригламуренный барак сотрясают унылые арэнби частушки, в ви ай пи зону за занавесками несут кальян, и весельем правят еще пока не успевшие стухнуть от наркоты гормоны. Элитный пионерлагерь "пласебо", куда случайно занесло в субботу, был развлечением сомнительным.
Я дала бы совет стилиста, как обнаружить себя объектом всеобщего внимания в подобных местах. Надо отставить предрассудки и надеть обычную человеческую одежду.  Так еще никто никогда туда не ходил. Это вызов, само собой.
В своих прямых светлых брючках и жемчужного цвета кофточке из тонкой шерсти, с гладко уложенными волосами я весьма дико смотрелась среди шорт, натянутых поверх крупносетчатых колгот с люрексом, лифчиков, что считают себя топиками, широких маек, что считают себя платьями, расшитых пайетками картузов и красных лаковых сапог на шпильке. Чувствовала себя примерно как Бриджит Джонс, когда та нарядилась плэйбоевским зайчиком посреди семейного пикника. All eyes on me, чего уж там.
После одобрительного "шикарная тётка", по дороге в дамскую комнату, и обиженного "па-ачиму у вас такой презрительный вид?" с интонацией почти лукашинской, у барной стойки, я вздохнула и потянула Ами от столика друзей за рукав к выходу.
Да пребудет с ними Тимати.

В воскресенье посмотрели Коэнов. Ничего об этих режиссерах "вообще" не берусь говорить. Кратко, четырьмя касаниями именно о "No Country for Old Men":

1. Название. Оно не то чтобы удачное, оно - сама суть фильма, - острая игла и нить, которой сшит странноватый немного асимметричный костюм-сюжет. 
2. Темп. Бог мой, как я устала от этих клипово-рекламных нарезок, которые ныне именуют кино! И как мне надоело напрягать логико-вестибулярный аппарат (с которым у меня, стоит признать, туговато), чтобы выдержать замысловатую сюжетную гонку, и не выпасть на полпути, когда, стесняясь признаться в своей тупости и спросить разъяснений у более быстро соображающих товарищей, так и продолжаешь делать вид, что "в теме", а на самом деле давно уже нет. И какая радость для меня - по настоящему медленный, неспешно-гурманский, созерцательный Фильм. 
3. Романтика. Да, именно романтика. В картинах, воссоздающих определенное время и место, очень часто есть антураж, но нет атмосферы. Коэны дают именно атмосферу. Дают прикоснуться к сухой выжженной солнцем земле Техаса, величественного и… нет, не умирающего, меняющегося… меняющегося - и это самое страшное.  Техасская романтика, романтика вестернов, пыльной взвесью стоящая в воздухе 80-ых, романтика провинциальных городков, мотелей, автозаправок и закусочных на богом забытых дорогах. По этой Америке так хочется мчаться в закат на старом громоздком форде и слушать Джонни Митчелл. 
4. … как бы это выразить… Не_бессмысленность. Торжествующая и беспощадная бессмысленность - тарантиновский хлеб, и Коэны здесь, слава богу, на него не претендуют. Умело жонглируя персонажами, они, упс, вдруг роняют главного героя, убивая его настолько обидно случайно, как какого-то статиста, при том, что до этого было сделано всё, чтобы зритель успел к нему прикипеть душой и болел за него до сжатых влажных ладоней… Резко убрав нашего ковбоя и почти свернув тем самым главную сюжетную линию, которая вдруг видится не такой уж и главной, авторы выруливают на тот самый смысл, который накрывает неожиданной философской грустью. И вам кажется, что это вы сидите на кухне и пьете кофе вместе со старым шерифом, который рассказывает вам свои сны, теряя свой Техас.

…Дело в том, что я, увы, не графоман. Я редко пишу, житие мое не хронометрирую, социальные проблемы не вскрываю, малой прозой не балуюсь. Я в основном молчу, когда счастлива. Согретые руки о чашку с дымящимся шоколадом  - не повод для меня, как ни хотела бы я хотеть писать о волшебстве моментов.  О счастье умело и аппетитно напишут другие, более талантливые и менее жадные.
Я тут эпизодически, и больше, когда плохо, и боль прожигает обшивку, ползет с моих пальцев на клавиатуру, и дальше на экран. Еverybody hurts sometimes, но, видимо, процент постов с обнаженным сердцем делает меня депрессивной и нарочито-драматической личностью в глазах некоторых людей с зеркалами под мышкой.
Человек с зеркалом под мышкой - не равнодушная толпа. Он приходит к тебе и ставит перед тобой это свое зеркало. И ты видишь себя во всей красе, в жестком солнечном свете твое лицо серое, бледное, твои мышцы слабы, твое тело дрябло и несовершенно. Ты видишь себя, неправильно живущего, помятого, эмоционально не-у-рав-но-ве-шен-но-го, пьяного, шатающегося, уродливого, и всю свою жизнь видишь - пьяную, уродливую и шатающуюся. И это для тебя такой шок, боже мой, такое откровение, ты догадывался, что не всё с тобой в порядке, но чтоб настолько… а этот человек, что принес зеркало, он стоит рядом, за твоим плечом, красивый человек, харизматичный, крутой, он принес тебе правду о тебе самом, она сурова, она хлещет тебя по щекам, но, черт, она необходима, и лучше поздно, чем никогда… Ты отворачиваешься, потому что наблюдать себя больше не можешь, тошнит тебя, вдруг твой подбитый разум ухватывается за последнее, стыдное, пульсирующее маленькое сомнение.  Но красивый харизматичный человек, поймав в твоем взгляде это робкое сомнение-надежду, раскатисто смеется, качает головой, и, говорит, что не, бля, стопудово ровное. И любовно завернув зеркало в тряпицу, кладет его обратно под мышку. И улыбаясь, like Jesus to a child, добавляет на прощанье: "делай как я, делай как я!" Ты благодаришь за бесценный совет, ну и вообще за всё…
Мир полон красивых людей со своими ровными зеркалами, а ты там везде у них бледный и неуравновешенный, каково?

Я ушла зимовать в глухой офф-лайн, чтобы даже случайно не смотреться. Комфортный режим "me only" пару раз и ни сантиметра френдленты, полное средоточие на своей жизни. Мне надо было отключить все посторонние раздражители, к  коим относились и вы.
Перемены значительны. Нет, я живу в том же городе,  работаю на той же работе, я даже прическу не сменила. Меня можно видеть с тем же мужчиной за столиком в кафе, пережидающей час пик. Перемены все внутри.
Страх перед будущим долго гонял меня по углам. Страх перед будущим, что заставлял меня вновь и вновь бежать от Ами, подходить к обрыву и не прыгать, возвращаться и со временем жалеть, что не прыгнула, постепенно стихает.
ЖЖ оказался настолько вторичен для меня, что была мысль его вообще ликвидировать. Опять же, этим, с зеркалами, больше негде было бы тусоваться. 
И все-таки… я скучала по некоторым из вас. Мне не хочется терять тех, кто мне интересен, кто был мне близок. Я еще не смотрела, много ли человек осталось здесь со мной, но тем, кто остался…  привет. Я вернулась.